Расшифровка единственного сохранившегося на пленке интервью
Иосиф Трахтангерис, студент ВГИКа, беседует с Надей Рушевой.
Ленинград 1969 (февраль).
— Раз, два, три, четыре, пять. Очень плохо слышно...
— Ничего!
— Ничего, да?
Надя: — Вот вторую половину разговора насчет Мастера и Маргариты насчет творчества надо вымарать.
— Вымарать?..
(не слышно)
Надя: — Люблю наш музей изобразительных искусств... Первым делом, когда я туда прихожу, я иду в античный отдел смотреть греческие вазы. А вот жалко, что 2 этаж сейчас на ремонте, уже лет пять, кажется. Там было много настоящих мраморных подлинников особенно «Танцующая вакханка» мне нравилась там. И, вот один портрет — голова богини. Одна только голова осталась от статуи. По голове можно судить какая она прекрасная и, что самое хорошее, у нее остался нос. Обычно у них у всех уже из-за времени, из-за варваров у них всех носы отбиты. Это так портит их, а у этой все целое. Она такая прекрасная...
А в живописи я люблю смотреть раннее итальянское Возрождение, ну там у нас немножко картин. Там у нас есть маленькие: Ботичелли «Благовещение». Очень люблю этого художника, один из любимых моих художников. Каждый раз, как приходишь, хотя и знаешь эту картину всю наизусть, всегда смотришь, смотришь... И еще там особенно мне нравятся голландские живописцы, их натюрморты... Есть особенно хорошие Я вообще, так не люблю натюрморты, пейзажи, они меня как то не трогают. Только очень редкие художники. А здесь я всегда любуюсь Это ведь не та локтионовщина, хотя там в общем-то тоже все с точностью, как вот фотоаппаратом они почти рисовали-то, ну это так все красиво, ну искусство! И еще у нас очень хорошее собрание импрессионистов. Просто все время радуешься, как хорошо, что к нам попала «Девочка на шаре» и вообще из раннего периода Пикассо. А остальные его вещи, там когда он в кубизм пошел и все остальные его «измы» — это уже хуже намного...
— ... (не слышно) Ну ведь у него этот кубизм переходит из одного в другое все время....
Надя: — Ну что, ведь это очень даже хорошо, что у него там переходит, что он все время ищет новые манеры, пробует технику. Я очень люблю этого художника. Хотя 90% его работ мне не нравится, но я его люблю, как человека, как художника, за то что он все время ищет... А ранние его работы мне просто до боли нравятся, особенно «Девочка на шаре».
Еще мне всегда любуюсь в зале итальянского — Большой зал, где стоит Давид Донатело. Все время. Там так здорово! Еще интересно смотреть на людей, когда они там ходят среди гигантов, среди этих героев прошлого, и кто как смотрит на Давида особенно. Там кто с глупым выражением ничего не понимает... Бедных школьников приволокли на экскурсию.. А кто смотрит так изучающе, еще принесут бумажки, карандаш — начинают его копировать. А кто просто так ходит, еще так ухмыльнутся...
— (не слышно)...
— Русские? Вот в Горьком, когда я ездила туда этим летом. Там неожиданно наткнулись среди старых бревенчатых домиков конца прошлого века, в общем юности Горького, такие домики... И вдруг стоят белые каменные палаты! Это,
оказывается, дом боярина Пушникова или...какая-то такая фамилия. Оказалось, что Петр у него справлял свой день рождения какой-то. Был такой... Сами палаты уж очень красивые.
Такой красивый квадратный дом, по размеру он с нашу Кутафью башню: сверху деревянная, очень красивая крыша, и там крылечки очень деревянные, а так он весь белокаменный. И
так все это здорово, он так неожиданно стоит среди этих домиков... И, главное, совсем рядом, недавно, в
— (не слышно)...
— Конечно. Вот сейчас, например, вот новое направление угадывается в нашей современной живописи, среди молодых художников. Они прямо делают картину под икону, пейзажи там тоже всевозможные, монастыри, храмы, церкви. У кого хуже получается, у кого лучше. Конечно, если там в натюрморте изображают краюху хлеба — икону Рублева, то уж извольте дать Рублева как он есть, а не какую-то там серятину... Так тоже делают. Вот было такое на одной из московских выставок молодых художников, вот такие «натюрморты»... И там просто такое впечатление: ну вот он просто так нарисовал иконку, помазал сверху ваксой — ничего от Рублева не осталось. Уж если использовать, то надо чтобы с умом, с талантом
Вопрос: — После того как ты посмотришь на эти соборы, у тебя появляется ощущение этой древней жизни: то, как жили эти люди, то, ради чего создавалось это искусство, эти соборы — именно жизнь-то?..
Надя: — Жизнь-то?.. Конечно. Иногда даже вот приятно, так особенно в Кремле, где все так особенно сконцентрировано. Или там вокруг гостиницы «России»: вот так зажмуришься и не замечаешь этих стеклянных коробок, которые вокруг стоят, машин и — ты уже в прошлом веке, еще дальше... И ты сам — человек того общества, которое строило эти дома...
Сейчас очень приятно, когда идешь по Калининскому проспекту. Когда его построили только-только, было довольно приятно прошвырнуться по нему и так ощутить себя таким современным, красивым... Ну а сейчас там, конечно, намного хуже. И, когда пригляделись, в общем-то, ничего хорошего в нем нету. Такое ощущение, что за ним ничего дальше нет — конец Москвы, какая-то окраина... И когда по нему идешь и устанешь от созерцания этих огромных, давящих на вас стеклянных железных коробок, и — так приятно свернуть или вправо, или влево и пройтись по старому Арбату, среди всех этих домиков, особнячков...
— Недаром же герои Булгакова живут там на Арбате?..
— Да. Вот тоже ведь, в связи с Булгаковым. Ходишь по старому Арбату и смотришь: а вот здесь, наверное, Маргарита шла, здесь она с мастером встретилась... И вот когда мы ходили на Патриаршие пруды, то там можно сказать каждый шаг исследовали. Все: и где они сидели, и где та скамейка, и куда Берлиоз побежал, куда за ним Иван кинулся... Заходили в подворотни старые, смотрели, рисовали. Одна даже старушка увидала, что мы рисуем, и даже так агрессивно настроилась против нас: чего это мы там рисуем, не пошлем ли мы это куда-нибудь (улыбается). Ну, мы ее успокоили.
Вот всегда так, когда посмотришь, если особенно плохое или архитектурное сооружение, или картина какая, или музыка — и так это противно становится... И куда это мы катимся?.. И куда это все приведет? Упаднические настроения... А потом вспомнишь о старине, пройдешься по тем местам, посмотришь музей, книжки посмотришь, или музыку послушаешь — так сразу успокоишься. Ну и на основании всего этого создаешь новое. Надо, конечно, учитывать, что и в новом тоже много хорошего создали. Все-таки не зря...
А сейчас я расскажу сон. Один раз приснился, очень смешной, забавный. Это я как-то начиталась литературы туристской, по Италии, там: путешествие по Италии, о Венеции... И вот мне приснился на этом основании сон. Будто бы проходит наша ежемесячная классная уборка: девчонки там все пришли, ведра стоят с водой, мыла тряпки. В общем работа идет полным ходом. А работа происходит на лестнице гигантов, которая находится во Флоренции и почему-то там, наверху, вместо этих гигантов, там стоит микельанджеловский Давид, который находится во Флоренции. Ну это нас нисколько не поражает и мы продолжаем там это все убирать: чистим пыль, скребем эти огромные ступеньки. А сам Давид, как выяснилось, хотя он выглядит в общем беломраморным, но при ближайшем рассмотрении видно, что он состоит весь из казинака. Вот мы тоже с него пыль счищаем, а сами его тихонечко грызем (смеется), особенно его ноги — они у него такие, в общем, ближе к нам... Мы их едим тихонечко, ну так, чтобы начальство, конечно, не увидало. А я взобралась на стремянку к самой его голове и смотрю — у него такая пасть приоткрытая и клыки торчат еще из орехов (смеется). Хотя у скульптуры у самой там, конечно, все наоборот: такое суровое выражение лица. У меня вдруг такое чувство шальное взялось, я ему — раз! — и положила палец в рот. А он меня укусил! (смеется) Да, Давид укусил меня! Ну, на этом сон там уж кончился и я не помню. Но так это было все здорово, и как наяву прямо... Я когда проснулась, я долго не могла понять, что такое произошло...
— ...(не слышно) нарисовать Давида и он тебя...
— Это да (смеется).
— Захотелось?
— Захотелось, конечно, но как-то... Когда захотелось собственно надо было в школу идти, а там одно, другое, третье... Ну я девчонкам нашим рассказала, мы так посмеялись тоже.
— Как ты думаешь, есть у тебя взаимопонимание со школьниками?
— Со школьниками? Ну, с моими одноклассниками, да? Вот когда мы делаем газету и все, что касается газеты, или там чего-нибудь такое, ну там: удрать с урока и списать чего-нибудь — ну обыкновенная такая именно жизнь ученика. Такая, на переменках особенно. Вот тогда — да. Это у нас все очень здорово получается, у нас очень хорошие ребята. Как у нас один учитель сказал, что у вас не класс, а индивидуум сплошной (смеется). А так вот, когда мы в прошлом году устроили КЮДИ — клуб юных друзей искусства, они-то конечно тоже, наверное, неправильно повели всю эту работу и они как-то нас недопоняли... И была какая-то заметная холодность в наших отношениях... Ну а потом мы это как все забросили, потому что, из-за нехватки времени и увидели, что это в общем-то ни к чему... А так все очень здорово...
Ну, иногда бывают, конечно, некоторые непонимания. Ну, это у всех.
Нет, в школе у меня нет таких друзей, вот таких, как это понимаю.
Вот идет простой урок обыкновенной математики. Мы пишем, исписываем наши толстенные тетрадки по 98 листов, за 96 копеек. И вот, учитель говорит: «А теперь, детки, решим простейшее уравнение». Это
уравнение было в МГУ в мехмате в 68 году, конкурс огромный — на одно место 20 человек. Да... Ну решим. Записываем: «Синус
— Надя ты говорила, чтобы (не слышно)...
— А! Иногда, как говорится, разнежась, мечтали о веке золотом, и каждый делится своими мыслями. Ну это, конечно, в узком кругу девчонок: да кто бы — что сделал с учителем нашим любимым. Если были там, конечно, не законы... В общем, если бы над нами ничего не висело... Одни говорят, съели бы живьем, другие говорят, поджарим, третьи там завернули бы его во все тетрадки и тоже, значит, сожгли перед школой. Ну а когда возник такой вопрос о том, что ты оставишь после себя в школе, поскольку ты десятиклассник — ходишь последний год — память надо оставить достойную, пример молодым, мы и говорим: школу взорвать, на месте школы — пруд с золотыми рыбками, и русалки плавают... И все нам будут благодарны, наши потомки (смеется). Вот так...
— ... вот ты в прошлый раз с математикой хорошо ладила...
— По математике?...
— Когда выходишь к доске, а чувствуешь...
— А, да (смешок). Ну вот на предыдущем уроке. Записываем мы задачку, условия в тетрадку. Он нам диктует и говорит в конце, чтобы решить эту задачку надо хорошо знать тригонометрию. Я поворачиваюсь к Ленке (а мы тригонометрию эту, наверное, кончили проходить ну недели три назад). Вот так... И говорю: «А что это такое?» А он меня и вызывает. Ну он, конечно, отлично знал, что я тригонометрию не знаю. Не в зуб ногой. Как он говорит, его любимое выражение: «Ни в душку — по математике». Ну выхожу. Решаю с его помощью. Потом, когда дошло до тригонометрии, конечно, стою, как баран на новые ворота (смеется). Антошкина спрашивают, значит нашего юного гения: «Вспомни, пожалуйста, формулу». Он, конечно, вспоминает. Я стою, не вспоминаю. Потом меня спросили: «Что называется конусом?». Я говорю: «Это геометрическое тело». Он говорит: «Что? Ну да-да, давай...» Ну после этих слов «давай», еще сделает такую физиономию — уже совсем ничего не хочется говорить. Ну начинаешь там чего-нибудь трепать. Конечно надо было просто с самого начала отказаться и сказать «Не знаю», там «Не буду», как у нас очень многие делают... Ну потом спросили Длинного. Длинный встал, чего-то тоже там такое натрепал неправильно... Но потом с помощью учителя пришли к верному определению, что такое конус. Ну потом он громогласно объявил на весь класс «Два!», и пошла на место... Еще сказал «Что такое?! На дом задают такие легкие задачки, а ты и те не решаешь?!..» (смеется)
— Тебе же это все равно. Ты же забудешь рано или поздно.
— Конечно. Как только сдам этот экзамен... Даже вот когда я увижу какой мне билет достался, я только постараюсь наскребсти в своем бедном умишке только то, что я помню по этому билету, там по геометрии или по алгебре, а все остальное я в момент забуду... А когда мы уже со всеми ребятами договорились: когда закончатся все экзамены, аттестаты дадут, — мы соберем все свои ненужные тетрадки, конспекты учебники. Соберем около школы на клумбе и сделаем большой костер, и будем прыгать через этот костер (улыбается). Все об этом мечтают. Ну кто будет жечь гуманитарные науки, а кто точные... У нас был там один такой случай на КЮДИ, мы разговаривали, что кто куда дальше пойдет, в какой институт и что кому понадобится, какая наука — точные, гуманитарные. А я сказала, что (вдруг так осмелела и сказала) «Да ну вас, точные ни к чему, меня там все равно ведь не спросят, что у меня там... Только литература да история в школе будет... И все». А он как раз здесь был, наш учитель по математике... Ну вот он с тех пор все время выбирает случай, чтобы припомнить эти слова. И тогда тоже, когда мне двойку ставил, сказал: «Что ж, значит теперь совсем математикой не занимаешься? Совсем бросила?» Ну, потом в дневнике иногда пишет: «Товарищи родители, что же это такое?!» (смешок) Вот так. Потом, каким-то чудом, как-то раз по алгебре «5» получила за контрольную. Ну она ведь легкая была, так там Ленка еще подсказывала, да... Ну решила, «пять» получила. Правда с минусом — ну все равно хорошая отметка. Тогда хоть, он меня уже в этой четверти спрашивал раза два у доски, еще контрольная была, он меня так вызвал и стал гонять (смеется)... Ну я так немножко подзасыпалась. Так посадил, ничего не поставил Такие у нас занятные уроки.
...
— Как ты сама понимаешь свое творчество?
— Рисовать — просто потребность такая... Сейчас вообще... Раньше можно было каждый день рисовать, это уже как-то в привычку вошло, и поэтому в общем-то и произошел такой сдвиг: от этих глупеньких маленьких человечков, коротконогих, большеголовых — к таким удлиненным фигурам, вот таким композициям А сейчас, конечно, школа заедает — все 90% времени. Когда вот приходишь, решаешь что-нибудь, задачку или еще что-нибудь, пишешь и видишь, что у тебя на столе бумажка лежит и так охота забросить подальше все эти учебники и рисовать, рисовать сколько хочешь и что хочешь!.. Хорошо, когда рисуешь, что хочешь. Вот когда уже начинаешь что-нибудь по заданию, то всегда становится что-нибудь не так. Ну и вообще, каждая вещь, которая становится по заданию, она уже из души вон. Как у нас было по литературе, вот у нас Грибоедовым «Горе от ума». Прочитала я ее летом. Нам составили такой списочек, что нам надо прочитать на следующий год. Ну прочитала я эту комедию, я бы ее и так прочла... Ну у меня, конечно, там свое особое впечатление сложилось о ней, и совсем не так думаю о Чацком, о Софье... Ну там Молчалин, Скалозуб, фамусовщина — там обозвали, ну это уж явно они все там гады и прочее... А когда мы в школе начали это проходить и нам стали вбивать, что Чацкий — это выразитель дум и веяний декабристов, и Чацкий начинает новый век и в этом все его значение, и весь его ум, и Софья там такая-сякая, и Молчалин-радалист, ну как-то... Еще и сочинение надо было писать на эту тему, и писать вот именно то, что нам долбили. В общем, было неприятно...
— А вот «Мастер и Маргарита». Ведь она чем-то тебя (не слышно)...
— Да. Ну а вот «Мастер и Маргарита» — единственная такая книжка. Во-первых, я ее делала для себя, а не для кого-нибудь, и даже с некоторым сопротивлением, потому что там кое-кто не хотел, чтобы я ее сделала... Ну да, не хотели, потому, что там другие темы, они-то там... Мама ее позже прочла. А папа, поскольку она там на очереди была, там давали на один день, он ее прочел за одну ночь и все это, конечно, у него перемешалось... И он ее так и до конца не понял. А ее надо так, в общем — понять...
— О чем?
— О чем? Как то у нас, кстати, был урок английского языка и надо было рассказать о своем любимом писателе. И я рассказала о Булгакове, и там, конечно надо было рассказать содержание любимой книги. Ну что там можно было сказать, ну о хороших и плохих людях, вот так вот, и Мастере и Маргарите... Ну я так и сказала: о Мастере и Маргарите. Потому что я не знаю... Вот кто читал, для них вот скажешь «Мастер и Маргарита» и для них все ясно. И об этой всей чертовщине... И вообще не люблю когда Азазело, Коровьева, в общем всю эту шайку-лейку называют чертовщиной, дьявольщиной и в общем как-то опошляют... Хотя в общем-то они принадлежат к виду чертей, но не знаю... Они очень милые какие-то, особенно Азазело, даже лучше людей намного...
— А сам мастер и проблема творчества в романе?
— А мастер... Меня очень занимал этот образ, я его приблизила в рисунках к Иешуа, к Христу. Они у меня такие... Ну некоторым не понравилось, что они у меня вышли такие похожие. Ну впрочем ведь все это обоснованно, ведь мастер стал как бы преемником в Москве Христа после его смерти, отбытия... Мне тут встретился один человек, который тоже как-то странно смотрел на жизнь, немножко идеалистически, даже скажу не немножко... А вот он кончил философский факультет в МГУ, он сейчас работает учителем и он какой-то такой... За глаза мы его называем Философ. Для других он кажется каким-то тронутым: он очень любит прошлое, особенно Возрождение эпоху, и романтизм, и прямо живет в этой эпохе, мыслит теми же мыслями, разговаривает с ними и во сне и наяву — с этими героями. И в будущее он тоже смотрит и говорит, что он человек будущего, как он сам о себе сказал. А я ему говорю, что он (кстати, тогда еще не читал этой книги, когда мы встретились, а после я ему посоветовала и он ее прочел — в общем, подтвердил мои мысли), говорю, что с вами могут поступить также, как с матером. Ведь мастер ведь тоже жил не в сегодняшней жизни и его так сильно стукнули. И поэтому он с ума сошел, поэтому, как некоторые говорят, или как наш учитель говорит, что в конце романа они умирают... Ну они не знают, конечно этого... Противоестественно...
Конец пленки..